Критика массовой партии масс с революционной точки зрения

Переведено нашими товарищами из Коммунистический Прометей

Скачать здесь

В последнее время снова заговорили о необходимости строительства массовых партий пролетариата. Нам говорят, что поражение коммунистического движения стало результатом того, что коммунистическое мировоззрение сделалось менее гегемонным и менее притягательным для пролетариата. И что решимость и способность построить социалистическую альтернативу вновь поставили бы коммунистический горизонт в повестку дня. Конкретным воплощением всего этого стало бы развитие массовых коммунистических партий. Так, например, внутри Социалистического движения, Социалистическая молодёжная координация утверждает в своём Политическом документе, говоря о своём понимании Партии:

«Её гегемонистский и массовый характер, делающий её партией революционного класса, диаметрально противопоставляет её бланкистско-бакунинской модели заговорщических меньшинств. Коммунистическая партия может быть только массовой Коммунистической партией, она становится таковой лишь тогда, когда является партией широких слоёв пролетариата, когда классовое сознание распространилось в её рядах, и может считаться революционной наступательной Партией, способной взять власть, лишь тогда, когда она представляет собой конкретную историческую волю большинства революционного класса».

Как мы можем убедиться, речь идёт не только о массовой партии, но и утверждается её гегемонистский характер (Грамши и его волюнтаристский подход), исходя из якобы необходимости достижения большинства рабочего класса. Всё это, в логике этих позиций, представляет собой предварительную работу перед развёртыванием революционного процесса. Это отнюдь не новые построения. Как мы увидим, это позиции, имеющие явные предпосылки сначала в позициях II Интернационала, а затем в дебатах III Интернационала начиная с его II Конгресса.

Массовые партии во II Интернационале

Для II Интернационала и его социал-демократических партий партия представляла весь рабочий класс. Социалистическая партия была той формальной партией, которая воплощала национальный пролетариат. Предпосылка всего этого состоит в том, что рабочий класс всегда существует как революционный пролетарский класс. И что, следовательно, он организуется политически вокруг своей партии, экономически — в едином профсоюзе, а по своим хозяйственным нуждам — в кооперативах. Это та предпосылка, которую отстаивал Каутский внутри II Интернационала в дебатах о массовой стачке; дебатах, которые противопоставили его нашим историческим товарищам, в первую очередь Антону Паннекуку и Розе Люксембург. Ко всему этому мы уже обращались в прошлом году в дебатах о II Интернационале и массовой стачке. Нам кажется важным подчеркнуть, как это сделали товарищи из бывшей скандинавской секции Pcint, что:

«Понятие “рабочий класс” отвечало реальности капиталистической экономики и политики; это было экономическое, пацифистское, градуалистское, демократическое и реформистское понимание. Трудящиеся должны были организовываться как потребители (отсюда кооперативы), как производители (отсюда профсоюзы) и, наконец, как избиратели (отсюда парламентские и муниципальные группы): всё это представляло собой великое “рабочее движение”, которое жило и процветало в условиях контрреволюции, “завоёвывая преимущества” и “вырывая уступки” на рынке труда или в парламенте. В начале 90-х годов ещё говорили, что когда большинство трудящихся будет организовано, можно будет совершить революцию, но это быстро сменилось “социализацией”: нормальным выводом из этого по существу эволюционистского видения».

То есть эта идея постепенного достижения власти через стратегию изнурения (Ermattungsstrategie), через постепенную гегемонию над пролетариатом, на деле вовсе не готовила долгий путь к власти и социальной революции (как полагали Каутский и его политические союзники). То, что она готовила на самом деле, — это процесс интеграции пролетариата в сети социализации капитала. Всё это проявилось во всей своей жестокости в августе 1914 года, когда почти все социалистические партии II Интернационала поддержали военные усилия своих национальных буржуазий и стали существенным фактором в отправке пролетариата на военную бойню.

И дело в том, что это вечное представление о существовании “рабочего движения” могло привести лишь к его интеграции в мир капитала. Пролетариат не существует всегда как революционный класс в действии, но, как правило, оказывается социализирован механизмами капитала и социальным миром. Как подробно разработал Маркс в своём труде, идеология господствующего класса есть господствующая идеология. А позднее, в своей теории товарного фетишизма, он ещё точнее объяснил механизмы безличного и социального воспроизводства капитала. То есть то, как мы, пролетарии, натурализуем категории капитала из-за того, каким образом общественные отношения облекаются в вещи и скрываются в них. Общественные отношения маскируются под вещи, и, делая это, нейтрализуют и скрывают социальный антагонизм. Социализация капитала распространила эту логику нейтрализации и социальной интеграции на всю жизнь в целом. В этом процессе фундаментальную роль сыграли массовые парламентские политические партии социал-демократии, профсоюзы с их посреднической ролью между пролетариатом и буржуазией, кооперативы с их ролью в производстве и распределении неизменно товарного богатства. Весь механизм II Интернационала сыграл, на историческом уровне, фундаментальную роль в процессе социализации и интеграции пролетариата в мир капитала. Поэтому, когда разразилась Великая война, руководства социалистических партий отчётливо это понимали. Нельзя было ставить под вопрос “достигнутые завоевания”, то есть процесс интеграции пролетариата в собственное национальное государство.

Именно поэтому была так важна битва, развернувшаяся внутри II Интернационала со стороны революционных интернационалистских меньшинств. Это была битва, которая велась неравномерно и с перерывами. В этой битве Роза Люксембург верно вела борьбу прежде всего против Каутского и отстаивала универсальный характер массовой стачки. Напротив, Ленин и большевики продолжали считать себя учениками Каутского вплоть до 1914 года, как и Троцкий. Однако начиная с 1914 года позиция большевиков станет решающей и программно подготовит развитие последующей революционной волны и пролетарскую победу в Октябре 1917 года. Для этого решающей окажется стратегия революционного пораженчества по отношению к I Мировой войне и необходимость политического разрыва со II Интернационалом и социал-демократией. Необходимость создания новых пролетарских политических организаций в разрыве — коммунистических партий. В этой задаче Роза Люксембург, однако, отставала от большевиков, итальянских левых и германо-голландских левых, как нам вновь указывают товарищи из бывшей скандинавской секции Pcint:

«Однако открытый реформизм 90-х годов и саботаж борьбы начала века со стороны Второго Интернационала породили оппозицию, которая сначала критиковала Бернштейна, а затем Каутского. Однако Р. Люксембург, А. Паннекук и Л. Троцкий не сумели понять историческую роль Второго Интернационала. Они лишь критиковали теории, выражавшие эту роль. Сражаясь против шовинизма Биссолати во время ливийской кампании 1912 года, итальянские левые (А. Бордига) заняли оппозиционную позицию в том же направлении, хотя, как и большевики, не дошли до общей критической позиции против Второго Интернационала с самого его возникновения вплоть до 1914 года. Только с левыми циммервальдовцами (1915–1916), с большевиками и бременскими левыми, а также некоторыми шведскими, норвежскими и швейцарскими группами, не считая берлинской группы “Lichtstrahlen” (существование которой было эфемерным), мы наблюдаем начало сведения счётов со II Интернационалом, абсолютно необходимого для существования нового революционного движения. Существенным пунктом этой реакции было революционное пораженчество: “превратить империалистическую войну в войну гражданскую”. И итальянские левые, и голландские трибунисты стояли на этой позиции, тогда как спартаковцы, по-видимому, не желали заходить так далеко, особенно когда дело доходило до естественного вывода, то есть разрыва со Вторым Интернационалом и создания нового Интернационала (см. параллельную критику Ленина и Книфа в адрес брошюры Юниуса Р. Люксембург)».

В итоге из всего этого можно извлечь три урока.

1. Пролетариат конституируется как класс и как партия через свою борьбу. Не существует класса, естественным образом уже сформировавшегося. Нет вечного рабочего класса, как утверждал Каутский. Именно поэтому так важны процессы исторического ускорения, возникающие из обобщённых форм развития классовой борьбы, прерывистые процессы разрыва с буржуазным порядком и миром. Наибольшим из этих разрывов является революция. Революция, в которой пролетариат выходит на первый план исторической сцены благодаря тому, что он конституируется и оказывается направляем своей коммунистической партией. Обо всём этом мы уже говорили в нашей тетради о Капиталистической катастрофе и революционной теории.
2. Пролетариат в своей борьбе постоянно порождает революционные меньшинства, стремящиеся защищать и продвигать коммунистическую программу. Эти революционные меньшинства ещё не являются партией. Она конституируется в обобщённом процессе классовой борьбы, в революции, но, разумеется, эти меньшинства составляют часть её исторической партии. В процессе их порождения, очевидно, есть меньшинства более сознательные и ясные, чем другие. Но не существует последовательной и цельной партии, существующей от начала времён, которую революция просто подтвердит, вопреки всем прошлым неверующим. История не работает по таким теологическим схемам. Как мы видели ранее, Ленин не всегда был прав, хотя у него были фундаментальные основания на программном уровне, позволившие направить революционную энергию, вспыхнувшую в 1917 году, хотя впоследствии, начиная с 1920 года, он совершил фундаментальные ошибки. То же самое можно сказать о Розе Люксембург или о любом другом историческом товарище. Не существует “великих людей”, свободных от противоречий. Мы — коммунистические бойцы, стремящиеся защищать и развивать нашу историческую программу на благо эмансипации пролетариата, а перекрёсток начала XX века был особенно сложным, с идущим полным ходом процессом социализации капитала, и подразумевал необходимость разрыва с рядом тактик, которые рабочее движение выработало внутри II Интернационала.
3. В самом деле, как разъясняет Митчелл в своём тексте в Communisme о Критике генезиса партий III Интернационала, коммунистическая партия для нас всегда является меньшинством рабочего класса. Так противостоят друг другу две концепции партии:

«В Болгарии, в то же время, когда на Лондонском конгрессе 1903 года формировалась большевистская фракция, левые, “тесняки”, отделились от официальной партии “широких”. Как и в русской партии, здесь противостояли две концепции партии: массовая партия и централизованная партия, причём последняя нацелена на теоретическую точность и политическую твёрдость (…) С одной стороны, мы увидим, как почти изолированная большевистская фракция пожинает плоды своей принципиальной непримиримости в октябре 1917 года. С другой стороны, все партии будут стремиться идти по стопам немецкой “массовой партии”, тем самым парализуя или тормозя вызревание марксистских течений».

Таким образом, классовая партия может способствовать процессу прояснения борющегося пролетариата, становясь вектором, программно помогающим классу, конституирующемуся в партию. Программное разграничение партии, в коммунистическом смысле, существенно для её конституирования. Это противоположно тому расплывчатому, эклектичному и размытому характеру, который имеют программные элементы в массовых партиях, как это уже проявилось в эпоху II Интернационала.

Рождение Коммунистического Интернационала и защита массовых партий

Рождение Коммунистического Интернационала в 1919 году было существенным элементом, программно и организационно сопровождавшим развитие революционной волны, которая, восторжествовав в бывшей царской России, распространялась подобно масляному пятну по всей Европе. Вначале коммунистические партии, родившиеся в жару русской Революции, спонтанно принимали левые (коммунистические) позиции. Мы видели это на испанском примере, и это довольно общий процесс для новорождённых коммунистических партий. Только в русском, итальянском и германо-голландском случаях существовали более зрелые и глубокие тенденции коммунистических левых, хотя в других случаях, как английский или болгарский, это были реальные, а не только инстинктивные или спонтанные тенденции. 1919-1920 годы отмечают поворотный момент по отношению к революционной волне. Первоначальный взрыв охватывает Европу и завершает войну в ноябре 1918 года. Этот взрыв порождает ограниченный опыт диктатуры пролетариата в Венгрии, Баварии, Словакии (совсем ненадолго), но вскоре начинает переходить к обороне. Триумф мировой революции оказался намного сложнее, чем полагали наши товарищи в 1918 году.

Нам уже известна реакция на этот отлив революционной волны со стороны руководства Коммунистического Интернационала. Реакция, начинающаяся с одного из худших текстов, написанных Лениным: “Детская болезнь левизны в коммунизме”. Мы уже подробно говорили обо всём этом в нашем тексте “Прошлое нашего бытия”. Революция находилась в отливе, её движущая сила временно переживала отступление, способное подготовить новое наступление и последующий штурм. Революции прерывисты, как уже указывали такие товарищи, как Маркс или Роза Люксембург; подобно старому кроту, они появляются и скрываются, чтобы вновь появиться, от поражения к поражению вплоть до окончательной победы. Однако решение, принятое руководством Коммунистического Интернационала, не заключалось в медленном и терпеливом ожидании. Оно не заключалось в непримиримой защите коммунистических и интернационалистских позиций, позволивших нам так далеко продвинуться на пути к достижению наших целей. Его путь заключался в возврате к некоторым историческим позициям социал-демократии и II Интернационала. Требование работы в буржуазных институтах и в парламенте, требование тяжёлой работы в профсоюзах, единый фронт с социал-демократией и даже возможность создания рабочего правительства вместе с ней и, наконец, слияние с левыми крыльями социал-демократии. Разрыв с социал-демократией и каутскианством не был глубоким и полным. Ренегат Каутский, изгнанный из революционной сферы с 1914 года, вновь появлялся, прячась под знамёнами Коммунистического Интернационала и большевизма. Всё это подготовило на международном уровне контрреволюционный разрыв, который впоследствии представляли собой большевизация начиная с V Конгресса Интернационала и сталинизм, царивший с 1926 года с теорией социализма в одной отдельно взятой стране (в действительности — ни в одной).

Но пойдём по порядку: после критики Лениным коммунистических левых (на II Конгрессе Коммунистического Интернационала) на III Конгрессе 1921 года отстаивается перспектива защиты единого фронта: единство действий с остальными организациями рабочего движения на экономическом и политическом уровне. Тем самым социалистические партии переставали быть классовыми врагами, помогавшими убивать тысячи товарищей по всему миру, а становились потенциальными союзниками. На расширенном Пленуме Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала (ИККИ) в декабре 1921 года и январе 1922 года, посвящённом теме единого фронта, впервые заговорили о рабочем правительстве. Именно на IV Конгрессе Коммунистического Интернационала в 1922 году будет теоретически и политически разработана тема рабочего правительства как переходной формы к советской власти. А на V Конгрессе 1924 года происходит скачок от всего этого к большевизации, которая на деле также представляет собой разрыв, направляющийся уже необратимо по наклонной плоскости контрреволюции. Старые революционеры, которые, как Троцкий, были протагонистами этой оппортунистической политики в Интернационале, вытесняются новым курсом, направленным на защиту геополитических интересов российского государства. Интернационал перестаёт быть революционным органом (хотя он всё больше становился таковым в оппортунистическом смысле) и превращается в международный инструмент на службе интересов российского государства.

К этим вопросам — единому фронту и рабочему правительству — мы вернёмся в последующей статье, а сейчас остановимся на теме, которая нас занимает: построении массовых коммунистических партий путём слияния с “левыми” течениями социал-демократии. Речь идёт об универсальной тактике, которую руководство Коммунистического Интернационала стремится применять уже с 1920 года. Для этого оно исключило большинство КПГ в 1919 году (что привело к рождению КРПГ) и в октябре 1920 года осуществило слияние с левым крылом НСДПГ после Галльского конгресса. Мы уже видели в нашей тетради о ИКП, что и в испанском случае Испанскую коммунистическую партию, имевшую гораздо более ясные позиции, принудили к слиянию с ИКРП, имевшей явно оппортунистические тенденции. А в итальянском случае, одном из важнейших, Коммунистический Интернационал начинает своё давление в пользу слияния с ПСИ Серрати по меньшей мере с конца 1922 года. По мнению Зиновьева, после IV Конгресса Интернационала в ноябре-декабре 1922 года, ливорнский раскол, приведший к образованию КПИ, был слишком поспешным. Партия очень ясная и решительная в коммунистических и непримиримых позициях, но составлявшая меньшинство пролетариата. Одержимость Интернационала перед лицом отлива революционной волны (а в Италии — после поражения “красного двухлетия” и подъёма фашизма) заключалась в завоевании большинства рабочего класса. Руководство КПИ во главе с Бордигой (но также и сектора, происходившие из Ordine Nuovo, такие как Террачини, Грамши или Тольятти) противостояло давлению Интернационала. Последовательное предложение Бордиги, который в тот же период был арестован полицией фашистского режима, состояло в том, чтобы уйти в отставку с руководства КПИ, чтобы вести политическую битву (всё это в согласии с централистскими позициями коммунистической программы). Грамши, под давлением Коммунистического Интернационала, отказался вести битву вне руководства КПИ, что положило начало медленному процессу большевизации и сталинизации итальянской партии, которой руководил сам Грамши.

Этому вырожденческому курсу Интернационала противостояли итальянские левые внутри него. Их битва представляется нам примером и уроком, который революционеры современности должны усвоить. Она отличается от германо-голландских левых, которые, исходя из разногласий с Интернационалом, решили создать Коммунистический рабочий Интернационал под руководством Гортера, — решение, отмеченное волюнтаризмом и поспешностью. В противовес этой позиции германо-голландцев итальянские левые решили дать битву внутри Интернационала. Битву, которая велась до тех пор, пока это было возможно, хотя они были полностью осознавали вырожденческий курс, к которому направлялся Интернационал. Но в его недрах всё ещё находилось много подлинно коммунистических элементов, и, конечно, Интернационал ещё не был напрямую контрреволюционной силой (каковой он отчётливо стал уже начиная с 1926/27 годов).

В качестве резюме этой битвы нам представляется очень важным доклад, который Бордига делает в начале 60-х годов XX века на собрании Pcint: “1919-1926. Rivoluzione e controrivoluzione in Europa”. В нём он объясняет, как позиции и истоки итальянских левых были гораздо яснее (по сравнению с большевиками), а также недостатки второинтернационализма, поразившие большевистское руководство Интернационала во всей этой дискуссии.

«Поэтому мы должны исходить, прежде всего, из того факта, что исторические истоки нашего течения имеют те же основания, что и у большевиков, те же, что и у Российской коммунистической партии. И, действительно, возможно, мы можем претендовать на ещё более ясные истоки. Почему мы говорим “ещё более ясные”? [Потому что нас определила более зрелая капиталистическая ситуация. Большевики заслуживают признания за то, что смогли сохранить большую последовательность вначале, несмотря на чрезвычайно трудные условия отсталой России]».

Как мы уже говорили ранее, Бордига разоблачает то, как позиции II Интернационала возвращаются внутри коммунистического лагеря:

«Причины, вызвавшие крах Второго Интернационала, оставались в силе. Диктатура пролетариата была тем испытанием огнём, которое разоблачало второинтернационалиста в том, кто в тот момент клялся Коммунистическим Интернационалом. Мы писали в Rassegna Comunista в 1921 году, что любая структура, подобно механизму, подчиняется незыблемым функциональным законам. Если мы доказали, что невозможно постепенно завоевать власть и преобразовать буржуазное государство на благо пролетариата и коммунизма, мы должны иметь мужество утверждать, что точно так же невозможно преобразовать структуру социал-демократических партий, их парламентские и профсоюзно-корпоративные цели, в структуру, совместимую с революционной классовой партией, органом, предрасположенным к насильственному завоеванию власти».

Спешка и нетерпение вели к уступкам и ставили под вопрос революционные позиции. Всё казалось вопросом простой политической целесообразности. Нужно было быть хитрее социал-демократии. Нужно было обманывать её тактиками единого фронта и рабочего правительства, искать союзы, даже политические и организационные, чтобы создать массовые партии, способные завоевать большинство рабочего класса. Предполагалось, что посредством рабочих правительств в союзе с социал-демократией будут создаваться гибридные ситуации, предвосхищающие революцию и диктатуру пролетариата. Мы уже знаем, что всё это обернулось полным провалом. Достаточно изучить не русский Октябрь, а немецкий Октябрь 1923 года, которому предшествовали рабочие правительства Саксонии и Тюрингии. Все эти виды тактик лишь порождали путаницу в революционном органе и означали разрушение всего того позитивного, что уже было достигнуто на пути программной и организационной ясности. Как отмечал Бордига:

«Раскол, произошедший в Ливорно, был эпилогом важного исторического развития. Его решения оказались более весомыми не только по сравнению со всеми Лаццари, Серрати и Муссолини всего мира, но и по сравнению с самим Коммунистическим Интернационалом и людьми, ответственными за его руководство, которые вели себя в этом отношении трагически противоречиво. Если Ливорно был крещён упомянутыми решениями, то Московские условия подтвердились его примером. Ни один из этих двух эпизодов революции не породил “законодательства”, составленного какой-либо олигархией, но норму, возникшую из всей мировой пролетарской деятельности на протяжении столетия. В отделении коммунистов от реформистов и максималистов, защищавших их, не было ничего искусственного; искусственным, во всяком случае, было его торможение».

Трагедия Интернационала заключалась в том, что он не придал достаточного значения революционной ясности. Революции не делают, ими руководят. Революционные ситуации не могут быть созданы искусственным образом. После поражения и революционного отлива, который переживался в 1920 году, нужно было просто иметь терпение выжидания и революционную твёрдость. Стремление искусственно создать, через численность, условия для революции лишь способствовало вырождению всего. Прежде всего выродилось самое драгоценное из того, что было создано к тому моменту: формальная мировая партия коммунизма.

«Это короткое замыкание породило искажённое представление о революционном прогрессе внутри руководства Коммунистического Интернационала. Постепенно, но со всё большей ясностью эта структура придавала всё большее значение чисто количественным факторам, в смысле достижений и успехов в рамках общества таким, каково оно есть. Не случайно Леви, приехавший в Ливорно, чтобы заигрывать с Серрати, и пытавшийся сделать то же со мной, написал письмо в Интернационал, восхваляющее ИСП, всё в цифрах, зная, что адресаты весьма восприимчивы к этой музыке. Таким образом, партии оценивались по нереалистичным критериям, основанным на данных, менявшихся в считанные месяцы, принося в жертву критерии надёжности, связанные с программной и организационной преемственностью, приверженностью принципам, строгостью, физической организационной способностью трудящихся, а не только престижем среди избирателей».

Рост любой ценой казался признаком приближения к революционной цели. Аналогия с тем, что уже произошло внутри II Интернационала, представляется очевидной. Рост в момент отлива означал лишь то, что в революционный орган проникали влияния, чуждые программной ясности. Тенденция к уподоблению миру капитала преобладала над необходимым революционным и коммунистическим разрывом.

И дело в том, что в противовес каутскианским взглядам, говорящим о вечно существующем рабочем движении, было очень важно понимать, что революционные партии — это всегда вопрос меньшинств. Даже на этапе революционного развития, когда формальная партия конституируется и, разумеется, обретает весьма значительную численность, её реальность — это просто реальность меньшинства класса. Решающей является не арифметика революции, а диалектическое отношение, устанавливающееся между классом и партией. Важна способность партии направлять революционную энергию пролетариата. Как мы писали недавно в переписке с одним товарищем о диктатуре пролетариата:

«Бытие определяет сознание, а капитализм — это то, что порождает своего исторического могильщика, пролетариат и его революционную теорию, его программу, компас его действия, воплощающийся в революционных меньшинствах и в определённые ключевые моменты — в его партии (…) Потому что, хотя восстание осуществляет не весь пролетариат целиком, а активную роль берёт на себя весьма широкое меньшинство, выражающееся в его классовых органах и находящее своё политическое руководство в партии, последующая диктатура удержится лишь при активной поддержке большинства пролетариата».

Бордига указывал на то же самое, утверждая, что победа революции — это качественный, а не количественный факт. И что коммунизм предвосхищается не большими массовыми партиями, а революционными меньшинствами:

«Революции могут быть предвосхищены только меньшинствами. Мутирующий зародыш нового общества, начинающий укореняться в старом, может быть лишь частью временно изолированной, даже непонятой группы».

Не следовало бояться временного поражения первой фазы пролетарского штурма, начавшегося в 1917 году. Сила нашего класса оставалась нетронутой, она ещё не была побеждена. Это было лишь мгновенное отступление, как впоследствии показали классовые штурмы повсюду: от Германии до Англии, от Китая до Испании и т.д. Но эти штурмы, эта энергия нашего класса уже не смогли сойтись с классовой партией, которая была интегрирована и поглощена политической логикой капитала: контрреволюция победила. Но в той битве начала 20-х годов итальянские левые оказались правы против Ленина и Троцкого:

«Контрреволюция восторжествовала, и капитализм теперь полностью контролирует все страны, включая саму Россию. Сегодня легко говорить, что тогда были допущены ошибки, но мы говорили это тогда. Ошибался ли Ленин? Он знал так же хорошо, как и мы, что фронтистская политика опасна, и, действительно, никогда не применял её в России. Но тогда казалось, что нельзя терять времени, что массы вскоре поднимутся на борьбу, если не в мировом, то хотя бы в европейском масштабе; поэтому нам пришлось рискнуть не отдаляться больше необходимого от партий, пользовавшихся народной поддержкой. Очевидно, революция ещё не породила достаточно рациональной политики, чтобы подойти к необходимости резкого перелома. Московский центр был подавлен этой мнимой ответственностью; он хотел дисциплинировать центробежные силы и обеспечить, чтобы основные силы, сопровождавшие нас, демонстрировавшие грозный импульс, увлекли за собой все остальные, включая те, что уже не раз предавали нас. Возможно, в тот момент Интернационал не хотел быть слишком точным, хотел оставить гибкость, потому что полагал, что мы слишком близки к битве, чтобы формулировать жёсткие правила и слишком мудрствовать. Время прошло без появления этих благоприятных возможностей, и сегодня мы можем сказать, что мы были правы, а Ленин ошибался. Очевидно, история пишется не так. Как мы видели, были оправдания революционной спешки. В конце концов, мы оставались в борьбе именно потому, что не считали закрытыми все двери к революции, по крайней мере до 1926 года, хотя уже к 1921 году и даже раньше было немало признаков обратного».

Выводы

Как мы уже видели, революционная спешка и волюнтаризм возобладали над терпением и программной ясностью. Стремление создать искусственные революционные ситуации становилось всё более доминирующим. Казалось, что если проявить достаточную гибкость, можно привлечь массы пролетариата, всё ещё находившиеся под властью политического оппортунизма и социал-демократии в той или иной форме. Если не быть достаточно жёсткими в процессах интеграции; если удастся интегрировать значительные массы боевиков социал-демократии, даже если между их революционными заявлениями и оппортунистической и буржуазной практикой существовала пропасть; если обмануть правое крыло социал-демократии посредством политики единого фронта и т.д. — конечным результатом станет триумф революционной перспективы. Нужно было пойти на некоторые сокращения пути, но результат в конце концов будет достигнут. Этот кратчайший путь в конце концов оказался тупиком. Выяснилось, что это путь без революционного выхода, траектория, приведшая к контрреволюции, последствия которой мы до сих пор ощущаем на собственной шкуре. И, как говорил Митчелл:

«Ленин не смог измерить колоссальную оппортунистическую шумиху, которая возникнет вокруг его директивы (…). Чтобы эти компромиссы выглядели правдоподобными, необходимо было, следовательно, смотреть на реальность с оптимизмом, что привело Ленина к заявлению, что “левое, пролетарское крыло Независимой социал-демократической партии Германии [НСДПГ] вело беспощадную борьбу против оппортунизма и бесхарактерности Каутского, Гильфердинга, Ледебура”, хотя впоследствии выяснилось, что Даумиг и Штёкер, назначенные представители этого левого крыла, странным образом походили на Каутского и ему подобных как в теории, так и на практике. Всё это равнялось тому, чтобы вновь смешать революционных рабочих с контрреволюционными течениями, продолжавшими влиять на них и руководить ими».

И дело в том, что коммунистическая партия не может жить без диалектического сочетания ясности коммунистической программы и энергии и жизненного дыхания, порождаемых самодеятельностью класса. Она питается тем разрывом, который пролетариат осуществляет посредством своей обобщённой и широкой борьбы, порывая с социальным миром капиталистического порядка. Отношение между классом и партией – это диалектическое и взаимное отношение, отношение единства, хотя и не тождества (задачи партии как классового органа имеют решающее значение для направления высвобожденной энергии класса). При отсутствии этой энергии и жизненной силы классовой борьбы, без той привилегированной почвы, которую создаёт социальная поляризация и ионизация, волюнтаризм партии лишь усугубляет ситуацию. Революционные ситуации не создаются. Активизм и волюнтаризм ведут к обратному процессу. Только жизненная сила класса позволяет партии вмешиваться последовательным образом в социальную ситуацию согласно своим принципам. Только это способствует необходимому обращению праксиса, характеризующему смысл партии и реальное развёртывание революционных ситуаций. Когда это происходит, именно класс через свою историческую и формальную партию добивается вмешательства против капиталистического общества. Он может пытаться обратить капиталистическую логику и разрушить предпосылки её социального воспроизводства. Когда такой обобщённой борьбы нет, любое вмешательство в капиталистическое общество подчинено его материальной логике, интеграции в его механизмы социального воспроизводства. Парламентаризм, профсоюзная деятельность, единый фронт с социал-демократией, создание кооперативов (как уже было продемонстрировано ранее на примере социал-демократии) и т.д. — не являются нейтральными институтами, которые партия пролетариата могла бы умно использовать. Это институты, интегрированные в мир капитала, колонизирующие тех, кто боролся против капитализма. Как отмечал Митчелл в уже цитированном тексте, единство с “левыми социалистами” было не чем иным, как схождением с “уличными торговцами” коммунизмом среди пролетариата, то есть единством с коммунистами на словах, но не на деле. Это порождало лишь огромное скопление путаницы и импровизаций. Задачи момента были иными. Речь шла о том, чтобы подвести должный итог моменту и:

«Нужно было сосредоточить усилия на политическом и организационном укреплении уже сложившихся коммунистических меньшинств, помочь им создать прочные кадры через естественный отбор, осуществляющийся в самой классовой борьбе (…). Необходимо было продолжать политические расколы и строгое идеологическое прояснение».

В том же духе Бордига позднее аргументировал в уже широко цитированном тексте. Речь шла о том, чтобы быть вектором поляризации и прояснения:

«Это формулировка метода: историческая партия — не количественная величина; она может найти своё материальное выражение в немногих или во многих людях, это неважно. Количественный и формальный элемент, заставляющий нас говорить о “массовых движениях”, — это следствие. Но необходимы условия, которые мы определили, заимствуя язык физики, как “социальную поляризацию”, подобно тому как это происходит в электрических полях, в кристаллических твёрдых телах или при ионизации газа. Число вовлечённых электронов и атомов не имеет значения для запуска события, но оно должно произойти, чтобы затем количественно расшириться. Завоевание так называемого большинства, следовательно, наступает после того, как выполнены изначальные условия теории, действия и среды. Мы можем экспериментировать со всеми тактиками, какими захотим, при условии, что наша революционная миссия не будет содержать слов, которые могли бы прозвучать противоречиво, пренебрежительно или даже просто забывчиво по отношению к нашим принципам. Поэтому мы не хотели, чтобы вопрос о большинстве ставился как условие. “Завоевание большинства” вполне может произойти, но это не мост, который нужно перейти до того, как революция ионизировала социальные молекулы. Мы тысячи раз приводили русский пример: на последнем заседании Центрального Комитета партии перед восстанием руководящая группа распадается как раз в тот момент, когда социальная поляризация достигает своего пика. Ленин вынужден обращаться со всеми как с предателями, и ему удаётся добиться понимания этого понятия: если этот час пройдёт, всё потеряно. Разве это провозглашает действие само по себе? Нет. В тот момент действие провозглашается этим таинственным силовым полем, неодолимой физикой революции, избирающей Ленина своим орудием. Это социальный мозг в движении. Видите ли, иногда кажется, что мы изобретаем термины, что мы вырабатываем новые формулы из собственного мозга, когда на самом деле они уже были предвосхищены у Маркса, и прекрасно, что вы, французские товарищи[1], извлекли их на свет, откопав их в палимпсесте революции, где они уже были начертаны более века назад».

В этом примере социальной физики, каковой является революция, элемент количественного роста происходит из социальной поляризации и ионизации, когда пролетарские массы массово выходят на историческую сцену. Это тот момент, когда борющийся пролетариат может сойтись со своей партией. Историческая партия, становящаяся формальной именно потому, что она диалектически сформирована в гармонии и связи с самим классовым движением. Любая попытка предвосхитить это событие, искать промежуточные пути, расти искусственным образом, совершается лишь ценой забвения революционных позиций. Программа будет прогрессивно размываться, сначала в оппортунизм, а затем интегрируясь в мир капитала. Поэтому массовые партии всегда рифмуются с левым флангом капитала.

[1] – Бордига имеет в виду Жака Каматта и Роже Данжевиля [Прим. Barbaria]