Ответы на вопросы “Американской рабочей группы”
Переведено нашими товарищами из Коммунистический Прометей
Скачать здесь
Введение
В последние месяцы мы вели дискуссионный процесс с американской группой коммунистов в рамках наших инициатив по формированию международного рабочего сообщества. Эти товарищи проводили встречи по теоретическому обучению, в которых мы видим значительный потенциал на будущее. В июле, чтобы оживить дискуссию, американские товарищи разослали по своему списку контактов ряд вопросов, призванных подстегнуть дебаты. Это наш ответ.
Вопросы к документу: 1) Что такое класс? 2) Что такое капитализм? 3) Что такое коммунизм и почему мы можем использовать определение, противоположное общепринятому? 4) Почему мы продолжаем использовать ярлык «коммунистический», несмотря на то, чем он стал в обывательском понимании? 5) Что такое классовая партия, почему мы ставим её в центр внимания и как она связана с классом? 6) Что такое демократия и как мы понимаем её отношение к коммунистам? 7) Что такое нации? а) Какое значение имеет национальное освобождение для коммунистов? б) Какое значение имеет интернационализм для коммунистов? 8) Какие текущие кризисы побуждают нас к действию и как коммунизм связан с этими кризисами?
1) Класс — это результат отчужденного труда и частной собственности, раскол общества на обособленные человеческие интересы. Мы можем идентифицировать класс только тогда, когда находим эти обособленные интересы достаточно развитыми, чтобы они превратились в исторические интересы (в понимании Бордиги — чтобы конституироваться в партию). То есть когда эти интересы противостоят остальному обществу таким образом, что стремятся стать с ним непримиримыми, стремятся поляризоваться против него и выражать необходимость его преобразования.
Резюмируя все это, класс предстает как отношение солидарности, которое рождается из обобщенного конфликта. Сначала — из первобытного закона стоимости, как указывает Маркс, в форме отношений между должником и кредитором; затем, с упадком плебейского должника, — в форме отношений прямой зависимости, как в римском рабстве, затем при феодализме, затем в африканском рабстве; и, наконец, из высшего закона стоимости как выражения чисто безличных отношений при капитализме, в котором класс является персонификацией товара, будь то капитал или рабочая сила.
2) Капитализм — это глобальная система, первая, развившаяся универсально и колонизировавшая своими отношениями весь человеческий мир благодаря своей тенденции к расширению и созданию мирового рынка, уничтожая узы личной зависимости и заменяя их безличными отношениями. Капитализм является наиболее зрелой формой, которую могут принять классовые общества, поскольку его универсальность дает ход противоречиям, вытекающим из обособлений и того социального раскола, который он сохраняет. Это единственное общество, способное создать условия для социальной революции, ликвидирующей все социальные классы.
3) Коммунизм — это не состояние дел, которое должно быть установлено, а материальная сила, потенциально содержащаяся в капитализме и персонифицированная в исторической тенденции политического действия рабочего класса. Он является выражением необходимости как его исторической зрелости, так и исчерпания капитализма как социальной системы, необходимости его саморастворения. Таким образом, коммунизм – это движение активного растворения классовых обществ, а также капитализма как их высшей формы и, как следствие, – государства, демократии, товарного производства, частной собственности… то есть всех специфических проявлений капитализма.
4) Коммунисты не исходят из концепций, они приходят к ним как к продукту своего метода исследования. Тот факт, что существуют два понятия коммунизма (одно используется сталинской контрреволюцией, другое – пролетарскими коммунистами), для нас не имеет значения, кроме как в качестве исторического доказательства поражения исторического движения нашего класса.
5) Классовая партия – это концентрированная форма политической субъективности нашего класса. Если классовый конфликт является продуктом обобщенного конфликта при законе стоимости, то при капитализме этот обобщенный конфликт разделяется.
– В своем непосредственном выражении он разделяется на борьбу за материальные нужды, которая обособлена и ограничена общественным и международным разделением труда. Это развивает различные и обычно противоположные формы сознания, которые в периоды социального мира развиваются как чисто экономические интересы, легко социализируемые капиталистическим государством через реформы. Следовательно, они используются против класса, чтобы интегрировать его деятельность с защитой капиталистического государства в международной борьбе мировой буржуазии за рынки, в империалистической войне.
– В своем интегральном или историческом выражении этот конфликт обретает сознание тех непосредственных интересов, которые содержат в себе необходимость преодоления производящего их общества, обретает сознание необходимости и условий революции.
Обе формы сознания обречены на конвергенцию в одном интересе (но не на слияние в одну форму сознания), как мы развернем ниже, но именно вторая форма порождает собственно партию – орган, который ломает любое пространственное (то есть является Международным и Мировым) или временное разделение (то есть сохраняет непрерывную и перманентную доктрину, Программу).
6) Демократия – это политическая форма, которую принимает раскол общества на классы в своей наиболее развитой фазе, при капитализме. Будь то под республиканскими, монархическими или открыто диктаторскими одеждами, демократия отделяет субъективность противоположных интересов в индивидах, так же как и процесс принятия решений отделяет от самого действия. В результате любое реальное решение становится бессильным, а социальные проблемы начинают считаться чисто административными.
Коммунисты должны вести перманентную борьбу против демократии. Если сегодняшние каутскианцы утверждают, что коммунизм – это битва за демократию, то мы согласны с Марксом в его письме Энгельсу от 13 июля 1851 года, утверждая вслед за ним, что коммунистическая программа – это план войны против демократии, а выражаясь терминами товарищей из группы N+1 – борьба за подлинно органическое общество.
7) Нации являются продуктом как централизации локальных рынков в высшие формы присвоения (поскольку буржуазия уничтожила обычаи и превратила землю в товар), так и международного разделения труда, которое ограничивает развитие каждого субъекта условиями конкуренции с остальными.
а) Национальное освобождение было естественным пределом внутри первоначального содержания революционной программы нашего класса. Это происходило потому, что программа исходила из неверного понимания развития эволюции капитализма, который конституировался в мировую систему не через политические революции, а как раз создавал условия для этих революций после того, как укоренялся в каждой отдельной стране. Как следствие, пролетариат считал, что может заключить союз с классом капиталистов, чтобы помочь ему установить буржуазную демократию. Освобождение наций от автократий через процессы независимости или республиканские процессы было частью этой перспективы.
Чего на самом деле не произошло, так это фактического союза между буржуазией и пролетариатом, действующим как класс – потому что буржуазия боится именно пролетариата, проявляющего себя как класс. Достаточно почитать дневники Токвиля, чтобы увидеть этот страх. И буржуазии нет нужды идти на этот союз, который её пугает. Она может сделать это и сделает сверху (и это то, что Маркс уже объясняет в «Революции и контрреволюции»), но ей это не нужно, потому что уже абсолютистское государство стремилось приспособиться, чтобы юридически признать господство закона стоимости, товара, капитала, который уже утвердил свое социальное господство (хорошим примером этого были Изабелла II в Испании и регентство Марии Кристины).
В отличие от пролетариата, буржуазия вступала в политическую битву с уже формирующимися или даже укоренившимися собственными революционными отношениями. Эта политическая битва была не частью революционного утверждения капитализма, а началом политического выражения интербуржуазных интересов. Маркс понял это в 1850-е годы и именно поэтому покинул свой пост в руководстве Демократической партии, когда революционная волна пошла на спад. Он признал, что этой общности интересов между буржуазией и пролетариатом не только не существовало в революции, но когда она начнет утверждаться, она разобьет ее, затормозит и политически парализует пролетариат на некоторое время.
Двойная революция как программа развития буржуазной трансформации, необходимой для применения коммунистической программы, требовала пролетариата не только социологически развитого, но и политически зрелого, чтобы довести её до конца. Но этот пролетариат мог сформироваться только в обществе, где капиталистические преобразования уже достаточно укрепились. Программа была двусмысленной из-за своих собственных условий и могла привести только к поражению, когда рабочие следовали ей.
Но поскольку класс выражает свою программу и свой тактический план лишь как результат зрелости, с которой он развивает свое отношение к необходимости революционного свержения этого общества, мы не можем по-настоящему сказать, что он совершает ошибку, иначе как в порядке софизма. Было вполне объяснимо, что – поскольку непосредственными результатами демократической политической деятельности (будь то за независимость или против монархических правительств, а иногда и то, и другое вместе) были развитие и рост его организаций, обретение сознательного опыта в своей борьбе – класс настаивал на этом. И, конечно, его революционные меньшинства, коммунисты, могли в тот момент поддерживать эту демократическую революцию (какой бы ошибочной она ни была), не предавая немедленно свой класс, поскольку капитализм, уже существовавший, еще не создал своего собственного «gemeinwesen» (общности) с пролетариатом – сообщества интересов по обороне буржуазного лагеря в условиях тотальной войны. Это был предел, да, тот самый, который должен был создать материальные основы для поражения Второго Интернационала и его превращения в аппарат контрреволюции.
После этого лозунг двойной/демократической революции должен пониматься в Европе как классовое предательство, как оправдание защиты антифашизма. Однако в Африке и Азии он все ещё должен пониматься лишь как оппортунизм, а не как прямая контрреволюция, поскольку, выражая тот же предел, он и здесь не означал немедленной поддержки формирующихся буржуазных государств против их пролетариев вплоть до разгара Холодной войны.
Вот почему в 20-е и 60-е годы у вас были такие деятели, как Ленин в Третьем Интернационале, Троцкий в Левой оппозиции или Бордига в Programma Comunista, которые могли сохранять двусмысленность программы в Африке, Азии и даже в некоторых весьма конкретных локализованных зонах Европы. Вместо того чтобы оказывать поддержку буржуазным правительствам, они оказывали её мелкобуржуазным или крестьянским массам в их борьбе против буржуазного государства.
Но даже здесь оппортунизм всегда тяготеет к контрреволюции. В трех случаях, где мы имеем исторический опыт (в Третьем Интернационале с Гоминьданом и подавлением Шанхайской коммуны; в Левой оппозиции с Испанской республиканской армией и подавлением рабочих Барселоны; в Programma Comunista с Алжирским правительством национального освобождения и пытками Бенхаллата), поддержка этих буржуазных переходных лозунгов хоть и не означала немедленного падения организации в контрреволюцию, но она парализовала её и сделала невозможным выражение автономной тенденции. Это расчистило путь для поражения пролетариата в те решающие моменты и для его последующего превращения в организации контрреволюции (большевизм в конце 1920-х годов, троцкизм во Второй мировой войне и бордигизм, который, пусть и частично, идёт сегодня к той же судьбе).
Если вчера национальное освобождение и демократическая революция были пределом в сознании нашей революционной доктрины, то сегодня они являются идеологическим оправданием процесса формирования международных буржуазных лагерей на пути к мировой войне.
б) Мы являемся интернационалистами, потому что этот способ производства может быть свергнут только путем организации сил нашего класса на международном уровне. Революция, говорил Маркс, национальна по форме (в том смысле, что её отправной точкой является свержение коллективной власти буржуазного класса, государства, которое структурировано на национальных основах) и интернациональна по содержанию (в том смысле, что социальные отношения образуют рамки мирового накопления, охватывающего всё существующее, и поэтому могут быть преодолены только во всемирном масштабе). Это делает невозможной любую утопическую формулу социализма в его примитивном прошлом, предполагавшую создание общин вне этого общества, и любой обман сталинской контрреволюции, которая, исходя из социализма в одной стране, представляет построение бесклассового мира на основе серии национальных преобразований, или даже любой бред идентичностных движений, которые часто усматривают «настоящую революцию» в деконструкции индивидуального поведения каждого человека.
Буржуазные революции имели позади своей истории мир, пронизанный различными и непохожими способами производства, карту, населенную политическими единицами и государствами, которые были столь же многочисленны по количеству, сколь и разнообразны по формам. А впереди – мир, пронизанный одним единственным способом производства, с фундаментальной формой существования, которая заселит 7 континентов, – нацией, где все возможные вариации существования зависят от одного социального отношения: капитала. Таким образом, она сформировала партии, организованные на национальных основах, в предвосхищении общества, с пути и развития которого они устранят любые препятствия.
Пролетарская революция имеет позади себя капиталистический способ производства с дифференциациями, которые необходимо учитывать (такими как общественное разделение труда или национальное разобщение пролетариев), но чьи характеристики и отношения артикулируют унитарную форму. А впереди – коммунистическое общество, преодолевающее всякий социальный раскол человечества. Таким образом, её политическое действие требует мировой партии, которая позволит классу познать самого себя на основе программы – формулировки условий необходимости революции, присутствующих во всех странах, учитывая, что специфическая форма этой партии, тактика, по мере развития мирового рынка всегда стремится устранить любые национальные исключения.
8) Мы бы предпочли говорить о кризисе в целом, а не о том или ином политическом кризисе.
Если для нас классовая борьба рождается из обобщённого конфликта (в последнее время и в его наиболее продвинутой форме – через закон стоимости, который связывает/соединяет индивидуальные конфликты), что и позволяет обособленным человеческим фрагментам признать себя как единство или тотальность интересов; если коммунистическая революция (после буржуазной революции) – это первая революционная классовая борьба, которая распространяется в мировом масштабе, а любое немедленное требование, не обобщающееся вместе с борьбой, ассимилируется и интегрируется буржуазным государством через реформы или подавляется его вооружёнными органами; тогда коммунистическая революция должна быть следствием динамики капитализма, которая разворачивается в мировом масштабе и гасит способность государства сдерживать эти требования. Таков катастрофический кризис стоимости в капитализме, объясненный Марксом в его Grundrisse.
Именно этот кризис, лишая государство возможности социализировать немедленные требования пролетариата и максимально развивая экономические условия его пауперизации, вынуждает пролетариат бороться за уничтожение государства и коммунистическую революцию, исходя из его собственных интересов. Он заставляет ломать разделение между экономикой и политикой в своих битвах, между борьбой за свои общие нужды и борьбой за разрушение государства, конвергировать с революционными меньшинствами, которые защищали её ранее, и, наконец, конституироваться на их основе в политическую партию.
Без теории кризиса у нас не будет теории революции.