Оппортунизм и единый фронт

Переведено нашими товарищами из Коммунистический Прометей

Скачать здесь

В этом тексте мы продолжаем размышление, начатое в нашем предыдущем эссе о массовых партиях, а также в более раннем материале “Прошлое нашего бытия”. Как мы видели, тактика массовой партии увлекла нарождающийся Третий Интернационал на путь политического оппортунизма. Ограниченность Второго Интернационала, которая прежде подвергалась критике, вновь проникала через окно во имя перспективы, согласно которой необходимо было получить большинство рабочего класса, чтобы разразился революционный процесс. Тактика завоевания масс и слияния с левыми крыльями социал-демократии сопровождалась начиная с III конгресса Коммунистического Интернационала тактикой единого фронта с социал-демократией. Социал-демократия характеризовалась как “правое крыло рабочего движения”. Ко всему этому добавилась тактика Рабочего правительства, начиная с IV конгресса Интернационала, как переходная фаза к диктатуре пролетариата. То есть тактика коалиционных правительств коммунистов и социал-демократов в рамках буржуазных государств.

Подобного рода тактика носит ярко выраженный оппортунистический характер, что мы подробно разберём в этом тексте. Тем самым она будет способствовать трансформации Коммунистического Интернационала в контрреволюционном русле, начиная с конца 1920-х годов. Однако важно провести различие между оппортунизмом и контрреволюцией. Оппортунизм – это характеристика организаций и активистов, ещё принадлежащих к классовому лагерю. Разумеется, оппортунизм способствует утверждению контрреволюционных позиций и затрудняет возвращение к непримиримым коммунистическим и революционным позициям. Но одно не равно другому, оппортунизм – это ещё не контрреволюция. Оппортунистом являются по отношению к позициям и классовому лагерю, к которому принадлежат. Нам кажется весьма показательным в этом смысле пример Троцкого. Его политический оппортунизм не помешал ему дать классовый бой утверждению контрреволюции, облачённой в красное, – как в борьбе внутри России с Левой оппозицией, так и на международном уровне в борьбе против политики Коминтерна союза с прогрессивной буржуазией. Это была преступная политика, приведшая к пролетарским поражениям в Англии и Китае ещё в 1920-е годы прошлого века. Однако именно этот оппортунизм колоссально ограничил тот тип политической борьбы, что Троцкий вёл против контрреволюционного курса официальных “коммунистических” партий и России как центрального вектора этой контрреволюции. Часть этих ограничений была связана с тем, как Троцкий воспринимал тактику единого фронта и рабочего правительства вместе с переходными требованиями тех первых конгрессов Коммунистического Интернационала, представляя социал-демократию, а затем и национал-коммунизм как оппортунистические секторы рабочего движения. Неспособность увидеть в этих течениях прямо буржуазные и контрреволюционные силы стала роковой ошибкой для Троцкого, а впоследствии и для троцкизма. Так троцкизм пересечёт классовые границы в ходе второй мировой войны, превратившись в силу капитала своей поддержкой национальных сопротивлений и одного из империалистических лагерей.

Социализация капитала интегрирует массовые организации рабочего движения в первой половине XX века. Сначала это произойдёт с социал-демократией, символической датой которой служит 1914 год, а затем с “коммунистическими” партиями начиная с конца 1920-х годов. Контрреволюция утверждалась после поражения революционного рабочего движения. Интеграция, как мы видели в предыдущем тексте, не была случайностью. Метаморфозы капитала, его тенденция колонизировать все аспекты общественной жизни, привели к тому, что организации и тактики, которыми обзавелось рабочее движение в период Второго Интернационала, оказались интегрированы в воспроизводство капитала. Реформизм превращался в конформизм с капиталом. Классовые организации превращались в левое крыло капитала.

Из вышесказанного вытекает, что те крупные массовые “коммунистические” партии, что создаются в эпоху с 1930-х по 1950-е годы XX века, не являются организациями рабочего класса. Собственно, для любого интернационалистского революционера того периода это было очевидностью. Очевидностью, сплетённой с политикой Коминтерна на службе российского государства и его накопления капитала, исходившей из организации пролетарских поражений повсюду и из пыток и убийств революционеров и интернационалистов. Эти крупные массовые партии были не чем иным, как одним из мощнейших векторов, объясняющих господство контрреволюции в те десятилетия, ставшие полуночью столетия для революционного пролетариата. Это организации, беспощадно контрреволюционные и буржуазные, чья сила сегодня решающим образом подорвана.

Когда троцкисты после второй мировой войны призывали к единому фронту с социал-демократией и с национал-коммунистами, они не просто жили в мире грёз, не признающем буржуазную природу этих организаций, – они сами интегрировались как левая опора этих буржуазных и контрреволюционных организаций. Они превратились в (бесполезных) советников, указывающих контрреволюционным лидерам рабочего движения, что им делать: Мандель – Тито, Пабло – Бен Белле, Морено – Перону или Майтан – Мао, приведём лишь несколько примеров[1].

Оппортунистическая тактика начала 1920-х годов звучала совершенно иначе тридцатью годами позже. И иначе быть не могло. Эти годы пережили колоссальные контрреволюционные катаклизмы: фашизм и нацизм, сталинизм, вторая мировая война, демократическая социализация… Поражение рабочего движения было тотальным. Задача момента состояла в том, чтобы подвести итог прошлым поражениям, дабы подготовить будущие пролетарские натиски, как только контрреволюция начнёт разрушаться.

Но обратимся к истокам всего этого. С чего началась оппортунистическая политика Коммунистического Интернационала?

III конгресс Интернационала

Ещё до явного применения так называемого единого пролетарского фронта происходит принятие Тезисов о тактике, составленных на III конгрессе Коммунистического Интернационала между 22 июня и 12 июля 1921 года. Предпосылки Тезисов о тактике исходят из того, что признавали все товарищи того времени: международная революционная волна, разразившаяся в 1917 году, в 1921 году переживала спад. Капитализм ещё не был свергнут, вопреки наиболее оптимистичным ожиданиям, преобладавшим на первых конгрессах Интернационала. Отсюда возникают разногласия о том, какую тактику проводить, между центром и руководством Коммунистического Интернационала и коммунистическими левыми. То, что предлагают эти Тезисы, разработанные российской делегацией конгресса при главной роли Ленина в их составлении и содержании, – это необходимость идти к массам и завоёвывать большинство рабочего класса до революционного взрыва. Всё это ради того, чтобы позволить революции состояться. В этом смысле, уже в начале Тезисов в качестве положительного примера, которому следует подражать, приводятся наиболее оппортунистические партии Интернационала – чехословацкая, немецкая или французская. Решающим стало бы следующее:

«Завоевание преобладающего влияния на большинство рабочего класса, вовлечение наиболее активной его части в непосредственную борьбу является в настоящий момент важнейшей задачей Коммунистического Интернационала»[2].

Разумеется, позиция итальянской коммунистической левой никогда не состояла в защите тезиса, будто коммунистическая революция – дело меньшинства бланкистских заговорщиков, которые с горсткой преданных революции вождей добьются её триумфа. Коммунистическая левая всегда находилась на противоположном полюсе от тех заговорщицких воззрений, весьма хорошо представленных Бакуниным. Тот в своей “Программе Международного братства” 1869 года предлагал своего рода революционный Генеральный штаб, состоящий из преданных, энергичных индивидов, искренних друзей народа. Он добавлял, что не было нужды в большом количестве таких людей. Двухсот-трёхсот сильных и решительных революционеров достаточно для организации крупнейшей страны[3].

Как коммунисты мы всегда понимали, что развитие революции предполагает творческую ведущую роль подавляющего большинства пролетариата, которое связывается, подпитывается и направляется к коммунизму коммунистической классовой партией. Последняя – орган пролетарского класса в движении, продукт классовой борьбы пролетариата и фактор, позволяющий этой борьбе направляться к коммунизму благодаря её сознательному вмешательству. То есть различия никогда не заключались в важности масс и в том, что они должны участвовать с ведущей ролью в революционном процессе, а скорее в том, как именно происходит этот процесс. Для большинства III Интернационала, уже начиная с этого конгресса и всё более выраженно с тех пор и до окончательного вырождения, было необходимо проявить тактическую гибкость, позволяющую достичь этого большинства до наступления революционного процесса. Тогда как для итальянской коммунистической левой, с марксистской и коммунистической строгостью, с нашей точки зрения, революция – это процесс приливов и отливов, который нужно анализировать за пределами моментального снимка. Временные поражения момента нужно было разрешать и встречать новыми натисками, которые позволит энергия классовой борьбы и происходящая общественная поляризация. И действительно, эта общественная энергия не была утрачена в последующие годы, вплоть до того момента, когда контрреволюция в конце концов задавила общественную энергию, направлявшую пролетариат к поиску своей классовой автономии и коммунистической революции. Эта энергия сохранялась в мировом масштабе вплоть до 1927 года. Поражение китайской революции вместе с утверждением социализма в одной отдельно взятой стране стали двумя решающими элементами закрытия революционного периода, поставившего под вопрос мировой капитализм как никогда прежде.

Руководство Интернационала, вместо того чтобы выжидать, предложило сократить сроки. Осуществить гибкие тактические меры, которые приблизили бы тогдашние массы, в момент спада, к коммунистическим партиям. Чтобы те смогли добиться политической и идеологической гегемонии над большинством рабочего класса в этих обстоятельствах, было очень важно выйти из “сектантского” и маргинального состояния коммунистических партий и использовать все площадки, предоставляемые буржуазными демократическими государствами:

«Уже в первый год своего существования Коммунистический Интернационал отверг сектантские тенденции, предложив присоединившимся к нему партиям, как бы малочисленны они ни были, участвовать в профессиональных союзах с целью преодолеть изнутри влияние реакционной профбюрократии и превратить профсоюзы в революционные массовые организации пролетариата, в органы пролетарской борьбы. Уже в первый год своего существования Коммунистический Интернационал потребовал от коммунистических партий, чтобы они не замыкались в пропагандистские кружки, а использовали для агитации и организации пролетариата все возможности, которые буржуазный государственный строй вынужден был допустить, как-то: свободу печати, свободу союзов и буржуазные парламентские учреждения, как бы урезаны они ни были, чтобы сделать их оружием, трибуной, плацдармом коммунизма. На II конгрессе в своих резолюциях о профессиональном движении и об использовании парламентаризма Коммунистический Интернационал открыто отклонил все сектантские тенденции»[4].

То есть речь шла об углублении оппортунистических позиций, уже проявленных Лениным в его книге “Детская болезнь ‘левизны’ в коммунизме”. Этот текст был направлен против коммунистической левой, в особенности германо-голландской, и получил блестящий ответ со стороны Паннекука в его тексте о “Мировой революции и коммунистической тактике”[5].

Как ясно видно из предыдущей цитаты, речь шла о том, чтобы встать на почву существующего массового движения. Движения, в значительной части своей всё ещё находившегося под господством социал-демократической идеологии. Отсюда и то, что, чтобы быть услышанным и иметь возможность взаимодействовать с ним, его нужно было искать там, где это было необходимо. В реакционных профсоюзах, находящихся под властью бюрократии, – чтобы превратить их в орудия пролетарской борьбы; в парламентах – чтобы сделать из них трибуны коммунистических парламентариев; и использовать в пользу коммунистов свободы и политические и демократические права, предоставляемые буржуазией в передовых капиталистических странах. Нельзя использовать инструмент для иной цели, чем та, для которой он создан. Функция определяет орган.

Развитие революционного процесса в Западной Европе, да и повсюду, требовало разрыва с демократической идеологией и её руководящими принципами; с социал-демократией как буржуазным течением внутри рабочего движения; с парламентаризмом как инструментом, извращающим на мистифицированной почве борьбу пролетариата; с профсоюзами как учреждениями, которые, как предупреждала германо-голландская левая, сыграли решающую роль в загоне пролетариата в рамки империалистической войны и обрывали связь непосредственной борьбы с общими и историческими интересами пролетариата в коммунистическом смысле. Таким образом, тактика Коммунистического Интернационала не приближала большинство пролетариата к коммунистическим позициям, а приближала коммунистов к оппортунистической путанице масс. То есть открывала процесс стратегического ревизионизма, который мы будем разбирать и объяснять на этих страницах.

Этот оппортунизм оправдывался необходимостью взять на вооружение перед пролетариатом систему требований, которую коммунисты должны были отстаивать. Требований, которые, даже оставаясь на буржуазной почве, позволили бы их совокупной защитой разрушить власть буржуазии. И дело в том, что для составителей этих Тезисов речь шла именно о том, чтобы логика требований помогала массам прийти в движение. И о том, что даже если те ещё не встанут на сознательную почву диктатуры пролетариата, предполагаемый автоматизм борющегося сознания пролетариата приведёт его в конце концов к борьбе против всей буржуазии и против аппарата буржуазного государства, вплоть до того, что он увидит наконец в социал-демократии того врага, кем она в действительности и является. Эта логика программы, переходных требований, желающая создать мост, путь между реформистским сознанием пролетариата и развитием коммунистического сознания, отстаивающего максимальную программу, – именно её впоследствии, в 1938 году, разовьёт Троцкий в своей “Переходной программе”.

Разумеется, мы знаем, что никто не борется непосредственно за общую абстрактную цель. Борющийся пролетариат не начинает борьбу за коммунизм как абстрактный идеал. Борются за непосредственные цели, которые, вступая в противоречие с капиталистическими производственными отношениями, позволяют продвигаться в общем содержании борьбы и в расширении целей и сражающихся пролетарских сил. На деле спор никогда не шёл об этом. Ставится под вопрос то, что этот переход от непосредственных целей к общим целям ради коммунизма может произойти на основе ограниченного опыта борьбы, достигаемого в исторический момент спада и общественного мира. Ставится под вопрос автоматизм в продвижении сознания, который якобы позволила бы любая борьба, в любой момент, если бы имелся адекватный план борьбы и правильное, несектантское политическое руководство. Для нас продвижение в развитии классового сознания, соединяющего непосредственные интересы борьбы с историческими целями пролетариата на пути к коммунизму, состоит не прежде всего в плане требований. Речь идёт о плодородной или неплодородной почве, которую допускает исторический момент и соотношение сил между классами. Эти почвы и эти исторические периоды не создаются по желанию. И это кажется нам чем-то основополагающим для материалистического понимания истории. На эти ситуации воздействуют, когда они уже наступили. И, разумеется, исторический период общественной поляризации, когда общественная атмосфера наэлектризована, ионизирована, позволяет быстро переходить от одних требований к другим, объединяя непосредственные требования с исторической целью свержения власти буржуазии и её государства. Но, как отмечали наши товарищи того времени, это был не тот период. Период, и в этом были согласны все, был периодом спада. Отсюда иллюзорность веры, свойственной руководству Интернационала, будто ситуацию можно переломить одним тактическим ударом:

«Рабочие, ведущие борьбу за удовлетворение выставленных ими частичных требований, автоматически вынуждаются к борьбе со всей буржуазией и её государственным аппаратом. […] Революционная сущность настоящей эпохи состоит именно в том, что самые скромные жизненные требования рабочих масс несовместимы с существованием капиталистического общества и что поэтому борьба даже за эти требования перерастает в борьбу за коммунизм. […]. Характер переходной эпохи вменяет в обязанность всем коммунистическим партиям повысить до крайних пределов свою боевую готовность. Каждое отдельное боевое выступление может превратиться в борьбу за власть»[6].

Когда, разумеется, выяснилось, что автоматизмов таких не существует, логика переходных требований была доведена до своих логических выводов. Речь шла о том, чтобы гибко использовать коммунистическую тактику. Гибкое использование, позволяющее идти к массам и связываться с ними, с их массовым уровнем сознания, каковым был социал-демократический. Для этого нужно было оставить в стороне, или не выявлять слишком явно, то, что определяло нас как коммунистов перед лицом социал-демократии. Буржуазная левая, которая внезапно перестала быть буржуазной, а превратилась в правое крыло рабочего движения. Произошёл ещё один поворот винта, который приведёт нас сначала к тактике единого пролетарского фронта, а в конце концов к перспективе рабочего правительства. Продолжим эту историю отступлений.

Открытое письмо Пауля Леви

III конгрессу Коммунистического Интернационала предшествовал в этом тактическом повороте Открытое письмо, составленное 8 января 1921 года Паулем Леви вместе с Карлом Радеком. Глубинный смысл этого тактического поворота, подчинённость политическим и идеологическим структурам левого крыла капитала, уже предвосхищался здесь. В этом тексте, опубликованном в газете ОКПГ (Объединённой коммунистической партии Германии)[7], остальные “рабочие” организации призывались к общему действию в защиту неотложных экономических и социальных улучшений положения пролетариата. Оставлялись в стороне “доктринальные разногласия” во имя того, что должно было объединять: защиты непосредственных интересов пролетариата. Если бы профсоюзы или СДПГ отказались сотрудничать в этом едином действии, предполагалось, что пролетариату ясно откроется контрреволюционный характер их деятельности. Не нужно было раскрывать этот факт через пропаганду – пролетариат осознал бы эту реальность через собственный опыт.

Тогда предлагался совместный план борьбы вокруг требований повышения зарплат и социальной защиты пролетариата, снижения стоимости жизни и борьбы с инфляцией, контроля над производством и сельским хозяйством, а также разоружения и роспуска буржуазных военизированных организаций и создания рабочих организаций самообороны. ОКПГ:

«Предлагая эту базу для действия, мы не скрываем, что эти требования сами по себе не устранят нищету масс. Никогда не отказываясь от борьбы за идею диктатуры пролетариата – единственного пути к освобождению, – ОКПГ готова работать с другими пролетарскими партиями в совместных действиях, направленных на достижение этих требований.

Мы спрашиваем организации, к которым обращаемся: считаете ли вы эти требования правильными? Готовы ли вы бороться вместе с нами с максимальной решимостью, чтобы их достичь?»

То есть, хотя ОКПГ доктринально не скрывала, что борется за диктатуру пролетариата, весь её тактический план борьбы шёл в противоположном направлении. Именно эту тактику единого политического фронта критиковали коммунистические левые. Коммунисты и социал-демократы шли в исторически противоположных направлениях. Один – внутри мира капитала, другой – с точки зрения борьбы за целостный коммунизм. Предлагая политическую координацию, этот факт затуманивался. Социал-демократии и её профсоюзам предоставлялась пролетарская роль товарищей по борьбе, которой у них уже не было. Всё это, разумеется, дезориентировало и коммунистических рабочих, но также и тот пролетариат, что ещё находился под властью социал-демократии. Пролетариат, видевший, что коммунисты легитимируют социал-демократическое руководство. Согласно новой доктрине, утверждавшейся в Интернационале, социал-демократия больше не была выражением буржуазной левой. Она больше не была смертельным врагом всякой революционной ситуации. Забывалось, что она была убийцей тысяч коммунистов и анархистов в предшествующие годы. Теперь она становилась легитимной частью рабочего движения, пусть и его правым крылом.

Разумеется, единство пролетариата – фундаментальный элемент, но это единство может состояться лишь на основе исторических интересов пролетариата, сохраняемых коммунистической программой. Предложение единого фронта отрицает это программное единство, поскольку проводит ложное различие между непосредственной борьбой и исторической перспективой пролетариата. В господствующей перспективе Интернационала могла состояться совместная непосредственная борьба с политическими секторами, являющимися смертельными врагами исторической эмансипации пролетариата, как в случае социал-демократии. Наша перспектива совершенно иная: пролетариат должен конституироваться в класс, в подавляющем своём большинстве, а следовательно – в партию. То есть должно возникнуть единство между классом и партией. Это касается, разумеется, и тех секторов, что прежде находились под властью социал-демократии. Но это единство возникнет в пылу классовой борьбы, общей динамики классовой борьбы, а не от политической координации с социал-демократией. И дело в том, что единство – не элемент, конструируемый извне самой пролетарской борьбы. Как всегда отстаивала итальянская левая: партии и революции не создают, ими руководят. То же самое верно, как мы объясняли в нашей тетради о капиталистической катастрофе, и для единства класса. Пролетариат в своей борьбе стремится выразить себя единым образом через собственные организмы, рождающиеся в пылу его инициативы (собрания, советы, Советы). Эти организмы рождаются не по воле меньшинства, а являются результатом противоречий капитала и реакции пролетариата через классовую борьбу. Коммунистическая партия связана с классом через эти организмы, выражающие тенденцию пролетариата выражать себя как класс[8]. Это существенное отличие от волюнтаризма, вытекающего из концепции единого фронта. Единство пролетариата возникает из его тенденции к борьбе, а не является чем-то, что создаёт меньшинство[9].

В этом оппортунистическом пути важна была фигура одного из главных руководителей Интернационала того момента – Радека. И в особенности написанные им статьи того периода: “Лицом к новым битвам” и “Непосредственные задачи Коммунистического Интернационала”[10], опубликованные между ноябрём 1921 и январём 1922 года. В этих статьях Радек предвосхищал новые разработки, которые до тех пор были лишь имплицитными. Именно он в этих статьях впервые говорит о рабочем правительстве как о логическом выводе единого пролетарского фронта. Партия должна была без оговорок высказаться в пользу рабочего правительства, определяемого как промежуточный этап на пути к диктатуре пролетариата. Социал-демократии открыто говорилось: «мы честно хотим достичь соглашения о борьбе».

Эта позиция подверглась жёсткой критике со стороны итальянской коммунистической левой в статье, написанной Амадео Бордигой, “Ценность изоляции”[11]:

«Наибольшая опасность для революционного союза состоит в том, чтобы согласиться на союз, скажем, с республиканцами и социалистами, в ситуации, когда те заявляют, например, что согласны с коммунистами в оборонительной борьбе против фашистских эксцессов. Ведь всё это означает отказ от наших специфических задач как партии, состоящих в том, чтобы дать массам сознание ситуаций, назревающих в ходе борьбы. И того, чем станет верховная битва между революцией и контрреволюцией»[12].

И далее:

«Когда мы доходим до понятия “агитации за восстановление публичных свобод”, то есть за сохранение позиций, завоёванных пролетариатом, тогда начинает прорисовываться коварный характер тактики соглашений. “Возврат к нормальной жизни”, то есть к жизни довоенной и “докризисной”, пропагандируемый социал-демократами. Всё это — реакционная и консервативная цель, поскольку она находится в противоречии с основополагающим тезисом коммунистов (…) Действие по защите пролетариата от реакции может пониматься лишь как действие пролетариата по ниспровержению режима. Именно поэтому коммунисты должны отказываться участвовать в инициативах политических соглашений “оборонительного” характера против эксцессов белых, с коварной целью восстановления “порядка” и остановки на этом»[13].

И дело в том, что тактика единого пролетарского фронта скрывает обманчивую и коварную двойственность. Говорится одно, а думается другое, что порождает лишь путаницу — как в пролетариате, так и в самой коммунистической среде. Коммунистический Интернационал через Радека ставил под угрозу само ядро коммунистической доктрины: борьбу, которую коммунисты обязаны вести против демократических иллюзий, борьбу за насильственное завоевание политической власти и разрушение буржуазного государства, создание новых организмов, рождающихся из обобщённой борьбы пролетариата, таких как советы и рабочие комитеты… Всё это ставилось под вопрос единым пролетарским фронтом и его логическим следствием – рабочими правительствами в единстве с социал-демократией. Тактика, предложенная здесь Радеком, но одобренная IV конгрессом Интернационала несколько месяцев спустя.

Борьба итальянской коммунистической левой против этой тактики Интернационала была защитой коммунистической теории. Как говорит Бордига в более позднем тексте того периода:

«Позиция и политическая деятельность коммунистических партий – не доктринальная роскошь, а, как мы увидим, конкретное условие революционного процесса»[14].

И дело в том, что метод и действие единого фронта и предложения рабочего правительства воздействуют на коммунистическую среду. Направляют её к ревизионизму, поскольку партия не несокрушима. Исторические ситуации общественного мира и тактический оппортунизм означают давление капиталистического общества, решающим образом воздействующее на организованных коммунистов. Итальянская левая была явно осознающей эти опасности, подстерегавшие Интернационал. И поэтому в разных случаях упоминает опасность ревизионизма, подстерегающего орган Интернационала. И дело в том, что Коммунистическая партия никогда не может отказаться от своей политической оппозиции государству и другим партиям. Это центральный элемент её дела революционной подготовки: не путать себя с социал-демократией. Революционное развитие требует синтеза единства класса и программной ясности. Так вот, во имя первого Интернационал отказывался от второго. Конечным результатом стала всё более оппортунистическая инволюция Интернационала (1921–1924 гг.), закончившаяся всё более реакционной динамикой (1924–1926 гг.), чтобы в итоге стать органом мировой контрреволюции, начиная с утверждения социализма в одной отдельно взятой стране в 1927–28 годах.

Различие, которое у нас, впрочем, как у Barbaria, есть с итальянской коммунистической левой того времени, – это её защита профсоюзного единого фронта, который она противопоставляла политическому. На деле защита тезиса, что единство класса достигается через профсоюзы, где встречаются все трудящиеся, была впоследствии отвергнута некоторыми группами и товарищами итальянской левой. Прежде всего исходя из констатации того, что профсоюзы становились органами самого капиталистического государства, чья функция – интегрировать пролетариат в свои собственные сети и структуры. Понимание этой социализации капитала было решающим для того, чтобы некоторые товарищи и группы, такие как Дамен[15] и, прежде всего, Верчези начиная с 1940-х годов, а также датские и французские товарищи раскола 1971–1972 годов с ИКП, критиковали профсоюзную перспективу единства класса[16]. Перспективу, которую, наряду с перспективой других товарищей, таких как Мунис, мы делаем частью нашей исторической традиции, коммунистической программы, которую мы отстаиваем. И дело в том, что профсоюзы – это аппараты капиталистического государства, подчиняющие пролетарскую борьбу буржуазной легальности, не ставя под вопрос её основы, и разделяющие её по различным буржуазным идеологиям, представляемым каждым профсоюзным центром, и по профессиональным категориям, которые они организуют. Поэтому они по самой своей сути являются структурами, препятствующими продвижению борьбы от непосредственных целей пролетариата к его историческим задачам. Как отмечает Верчези в тексте 1940-х годов о профсоюзах, для коммунистов не может быть дуалистического разделения между экономической и политической борьбой. Речь идёт именно о том, чтобы взорвать этот дуализм, типичный для общества капитала, приковывающий пролетариат как класс этого общества. Коммунистическая борьба взрывает это разделение, а профсоюзы служат для того, чтобы заключать в нём пролетариат:

«Как “категорий самих по себе” не существует ни профсоюзного вопроса, ни политического вопроса. Первого – потому что рост доли зарплаты обусловлен лишь возможностью гораздо большего пропорционального роста доли, идущей на накопление капитала, и когда эти обстоятельства возникают, профсоюз, становясь фактором прогресса экономических сил в рамках капиталистического общества, тем самым получает возможность одновременно стать наиболее действенным бастионом контрреволюции, когда разражается общественный кризис (английская забастовка 1926 года) или революционный кризис (немецкие профсоюзы в 1918–1923 годах; итальянские в 1919–1920 годах). Второго – потому что борьба за уничтожение капиталистического режима немыслима, если она не основана на экономических основах классового антагонизма».

То есть метод, отстаиваемый итальянской левой того момента, верен. Основополагающим является работа за единство пролетариата с позиций непримиримости коммунистической программы. Как говорит Бордига в конце уже цитированной статьи “La tattica dell’Internazionale Comunista”:

«Действие широких масс в едином фронте, следовательно, может осуществляться лишь в рамках прямого действия и через соглашения с профсоюзными органами всех категорий, местностей и течений, и инициатива этого действия принадлежит Коммунистической партии, поскольку остальные партии, поддерживая бездействие масс перед провокациями господствующего и эксплуататорского класса и отвлечение на почву государственной и демократической легальности, тем самым демонстрируют, что дезертируют от пролетарского дела, и позволяют нам максимально усилить борьбу, чтобы привести пролетариат к действию коммунистическими директивами и методами, поддерживая самую скромную группу эксплуатируемых, требующую куска хлеба или защищающую его от ненасытной алчности хозяев, но против механизма нынешних учреждений и против всякого, кто встанет на их почву».

То есть это единство класса может состояться лишь через прямое действие пролетариата. Ошибка состоит в вере, что оно может состояться на почве профсоюзов, которые, как отмечал ранее Верчези, доказали себя организмами разделения пролетариата, к тому же его непримиримыми врагами в том, чтобы его борьба не развивалась в революционном направлении. Это единство класса возникает на почве классовой борьбы, разрывающей общественный мир, через создание организмов самоорганизации пролетариата. Борьбы, распространяющейся на всю совокупность его секторов, создавая новую атмосферу и новую политическую ситуацию отношений между общественными классами, ситуацию, позволяющую политическое и проясняющее вмешательство партии, чтобы борьба продвигалась максимально возможно в революционном направлении. Тем самым разрывается навязанное капиталом разделение между экономикой и политикой, между ложной чисто экономической или чисто политической борьбой. Именно это единая почва позволяет вмешательство коммунистов в борьбу пролетариата и опрокидывание её практики в коммунистическом смысле. Ситуации и революции, как и партии, не изобретаются по желанию, ими руководят, когда возникают ситуации. Бухарин в полемике тех лет утверждал, что «коммунисты легко могут перевернуть ситуации»[17]. В отличие от волюнтаризма Интернационала, совершенно оторванного от реальности, позиции коммунистической левой позволяли и позволяют сочетать понимание реальности со способностью вмешиваться в нужный момент в классовую борьбу, не нанося оппортунистического и реакционного ущерба коммунистической партии как органу класса.

От Тезисов о едином фронте к Римским тезисам

Вся эта политика Коммунистического Интернационала будет официально закреплена и усилена начиная с IV конгресса Интернационала, состоявшегося в ноябре–декабре 1922 года, тезисами о едином фронте, рабочем правительстве и резолюцией о тактике в Западной Европе. Их главным составителем и вдохновителем был Радек, но это стало результатом дискуссий российской комиссии конгресса и предшествующих обсуждений в предыдущие месяцы. Таким образом, именно само руководство российской партии перенесло эти позиции в Интернационал при участии таких товарищей, как Зиновьев, Троцкий, Ленин или Бухарин. Очень важным предшествующим моментом этой политики стал март 1922 года, когда прошло первое Расширенное заседание Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала. На этом пленуме были представлены Тезисы о едином фронте, которые затем будут утверждены IV конгрессом. Дискуссия о Тезисах продолжила полемику, уже возникшую в ходе III конгресса. Итальянская делегация во главе с Терраччини полемизировала с Тезисами, и её оппозицию поддержали делегации испанской и французской партий. Кроме того, на этом заседании, как логическое следствие Тезисов, было предложено совместное заседание руководств Трёх Интернационалов[18], состоявшееся в Берлине со 2 по 5 апреля 1922 года. В одном из предложений коммунистической делегации Клара Цеткин отстаивала «необходимость того, чтобы рабочий класс объединил свои силы против наступления мирового капитализма». Она также предложила повестку дня для обсуждения на совместной Международной конференции, которая в итоге не состоялась и состояла из следующих пунктов: 1. Защита от капиталистического наступления; 2. Борьба против реакции; 3. Подготовка борьбы против новых империалистических войн; 4. Поддержка дела восстановления Республики Советов; 5. Пересмотр Версальского договора и дела восстановления. Разумеется, помимо провала Конференции, было уже весьма показательно, что подобный совместный план борьбы предлагался II Интернационалу. Тем социал-предателям, что сыграли центральную роль в массовом истреблении пролетариев в защиту соответствующих национальных знамён в первую мировую войну (войну, закончившуюся менее 4 лет назад), теперь предлагался план борьбы против будущей империалистической войны. И, если этого было мало, ренегат Каутский воспользовался случаем посетить залы Рейхстага, где как раз и проходило заседание делегаций трёх интернационалов[19].

Тезисы о едином фронте представляют собой ещё один шаг в инволюции, начавшейся на III конгрессе, поскольку они идут в русле Открытого письма ОКПГ, вдохновлённого самим Радеком. Они превращают тактику единого фронта в центральную и устойчивую ось политики Интернационала. Эта политика мыслится как ответ на буржуазное наступление в нереволюционной фазе, и вновь речь идёт о том, чтобы увлечь массы под коммунистические знамёна. Это возможно благодаря тому, как это помогает разоблачить реформистское руководство на практике. Или тому, как британские коммунисты должны провести энергичную кампанию, чтобы быть принятыми в состав Британской лейбористской партии. Но в этих Тезисах ещё не говорится о Рабочем правительстве – политике, уже предвосхищённой самим Радеком в упомянутых выше статьях декабря 1921 и января 1922 года. То есть это был логический вывод, уже витавший в воздухе. Но официально об этом заговорили лишь с Тезисами IV конгресса. В этих тезисах утверждается, что политика единого фронта конкретно связывается с лозунгом рабочего правительства или рабоче-крестьянского правительства. То есть единый фронт – уже не просто оборонительный союз с социал-демократией, характеризуемой как правое крыло рабочего движения, а связывается с перспективой достижения власти. Причём с новым стратегическим понятием: рабочее правительство. Непосредственной целью коммунистов становится уже не борьба за диктатуру пролетариата, а рабочее правительство, которое может включать некоммунистическое парламентское большинство или социал-демократические правительства. В пунктах IX и XI Резолюции о тактике Коммунистического Интернационала говорилось о том, как добиться завоевания большинства рабочего класса и рабочего правительства.

Посмотрим, что говорит эта Резолюция о тактике. Напоминались резолюции III конгресса, где отстаивалась необходимость того, чтобы коммунисты завоевали большинство рабочего класса. А в пункте XI, о Рабочем правительстве, явно указывалось, что этот лозунг был «неизбежным следствием единого фронта» и что его конкретное применение позволило бы не более и не менее как «оживить революционное рабочее движение», поскольку это тактика, «способная концентрировать и высвобождать революционную борьбу». Тем самым воспроизводились преувеличения, уже отмеченные в Тезисах о едином пролетарском фронте: «всякое серьёзное действ